[08:57 - 13:13] Youthful Idealism Amidst Collapse and Yuri's 'Man of the World' Philosophy

У нас с Юрой разница 15 лет. Для меня перестройка, и всё, что было дальше, явились таким вау-эффектом. Потому что у меня художественный ВУЗ, у меня желание просто абсолютно нормальное московское желание: дайте мне точку опоры, и мы перевернём мир. И для меня казалось, это так естественно, московский зоопарк, в нём попадает тепло. Мы делаем плакаты, мы делаем игрушки, мы делаем ювелирку, мы собираем деньги на отопление Московского зоопарка и берём под опеку самых тех, кого очень сложно собрать деньги, змеи. Змеи, они некрасивые, их мало кто любит, там, на пушистиков приятно что-то собирать. И вот это вот такое, значит, народное единство, мы куда-то собираем деньги, мы что-то копаем, мы каким-то людям окна ремонтируем. То есть это такая была естественная жизнь, она была весёлая. Она была здесь и сейчас. И я так понимаю, мы просто недоиграли в пионерскую организацию. И у нас тоже были свои Тимур, свои команды, мы носились по городу, по пригороду. И это такой был естественный процесс того времени. Но у нас не было никакого социального статуса. Мы были такими весёлыми подросшими собаками. А вместе с тем, наши родители, наши более взрослые родственники, они на глазах теряли абсолютно всё. А что самое главное было в Советском Союзе? Это твой социальный статус. Который тебе давал уважение, возможности, профессиональные знакомства и, в том числе, даже бытовые удобства, потому что это была некая машина распределения. Ущербная, да, неудобная, да, но были определённые правила, через которые люди выживали. Через которые люди могли что-то выстраиваться. И вот, собственно, Горбачёв, а, хотел делать мягкую революцию, мягко отпуская и мягко меняя правила, чтобы люди успевали адаптироваться, чтобы максимально пытаясь избежать социальных взрывов. И вот эта отпущенность, вот такая вот, то есть, вот это, действительно, это, извините, отвязали верёвку пинком под зад. Но это тоже неправильно, потому что это тоже некая агония, и типа выживает сильнейший. И что оказалось, что параллельно, когда интеллигенция ходила на митинги, это же ведь были огромные митинги, таких митингов больше не было нигде. Параллельно же были бархатные революции в той же Чехии, когда по Гавел пришёл. Юра, кстати, знал Гавела, и он с ним общался. Юра такое количество знал людей, у него было в год по 70-80 командировок по миру. То есть он был человеком мира. И он мог, у него была карта дома, и, значит, у него такая была любимая игра, это называется мечтание, потому что мы были очень заняты: Юра в своей деятельности государственной и журналисткой, я, так сказать, на своём уровне в своих вещах. Но Юра подходил к карте и говорил: мы вот поедем туда. Тыкал просто в карту и рассказывал истории про людей из этих мест. Потому что для него было важно не достопримечательности, не, так сказать, исторические напластования момента, а люди. И что там происходило с людьми. И он рассказывал про каких-то невероятных обувщиков, про каких-то португальских исполнителей народных мелодий. Про какие-то маленькие барчики, в которых там был человек большой судьбы, который стоял около этого бара. Юра это всё помнил. И он говорил: не то, что мы поедем и посмотрим. Он говорит: мы поедем, и я тебя с ними познакомлю! Вот это вот обустройство мира, потому что мы же не можем не найти этого человека. Мы тоже, ну как, я же здесь могу найти любого человека. У меня есть моя команда, я дам задание, я дам поручение, я объясню, команда, значит, пойдёт, найдёт ещё людей, каждая образует свою команду, и мы все найдёмся. И вот, конечно, это романтическая политика. Ну, вы знаете, она настолько правильная, настолько правильно, внутри уже современного мира, компьютера и интернета, говорить о том, что самоописание сообщества происходит через его понимание общественного блага, не побоюсь этого пафосного выражения. Это наше будущее.