Лев: Я думаю... Я думаю, что власть российская сама доказала, кто взорвал дома. И сама доказала, что это она взорвала дома или, во всяком случае, хочет, чтобы так считали. Представьте себе некоего преступника, который убил человека, расчленил и положил его, я не знаю, в холодильник, как африканские диктаторы некоторые поступали. И это известно стало. Ну, вот кто-то знает, там, его домохозяйка донесла. И, естественно, там находятся смелые люди, решительные, которые говорят: «Открывай свой холодильник, пусти нас к себе, мы будем искать труп того, кого ты хочешь съесть». Или уже там на ужин ешь. А он: «Все, кто будет сюда близко подходить, будут уничтожены, никто не войдет, всех пересажаю, перестреляю». И в таком случае, если это клевета и ложь, и он никого не убивал, так он заинтересован должен быть: «Вот, пожалуйста, смотрите. Вот его труп там совсем в пруду валяется, его бандиты убили, не смогли его спасти». Примерно так же и с властью с российской. Она сделала все, чтобы замалчивать всю информацию и запрещать, по сути дела... Ну, запрещать в основном негласно, не давать обществу никакого ответа и делать все, чтобы эти вообще все трагические события были забыты, списаны в историю, отложены до какого-то «морковкина заговенья». И при всех несовпадениях, при всех откровенных фальсификациях она продолжает себя... В общем-то, так себя вела и так на этом как бы и закрыла тему. Вот поведение власти говорит о том, что она ведет себя как этот людоед, который не пускает никого к себе в дом, потому что он действительно там держит труп, который он своими руками зарезал. Вот так и власть ведет себя. Если бы она вела себя иначе, потому что она должна была, наоборот, поддержать комиссию, нашу комиссию, предположим, допустить к документам, беседовать с нами на партнерском языке, объяснять то, что непонятно нам и обществу, а не прятать все концы в воду мутную, как это происходило. Поэтому, по сути, ответ на вопрос такой же, как в книге Литвиненко. Только он как бы не юридический. Юридически это действительно не доказано. Ну, потому что скрыть правду у власти возможностей было достаточно много: заставить кого-то молчать, кого-то просто убить, кого-то запугать, что-то уничтожить. И будут ли эти доказательства кому-нибудь доступны в будущем, эти материалы — большой вопрос. Это первое соображение. И к тому же, почему наша позиция была, в общем-то, обоснованной? Не только потому, что мы граждане и вправе задавать государству вопросы, а оно обязано отвечать. Но и потому, что оно не пользуется, в отличие от граждан, в отличие от каждого человека, государство не пользуется презумпцией невиновности. Вот я могу не отвечать на любые вопросы такие, потому что я гражданин, каждый человек, он пользуется правом молчать, если его в чем-то обвиняют. И молчать даже когда его обвиняет государство или обвиняют там другие люди. Это его частное дело. А государство — это публичное, это орган власти, это органы власти. И органы власти должны доказывать, если возникают вопросы. Они отмалчиваться не вправе. Вот это и есть результат деятельности комиссии. Мы хотели, может быть, и на самом деле хотели иного результата, ну, так сказать, мы рассчитывали на добросовестность тех, к кому мы обращаемся. А власть именно поэтому, потому что она не хочет быть ответственной перед своим народом, не перед своим народом, а перед народом, на котором, на шее которого сидит эта власть, именно поэтому происходит все, что происходило в дальнейшем, что происходит сегодня, когда мы уже получили политическую полную нейтрализацию всех независимых субъектов, всех акторов. Политики сидят в тюрьмах, свободы слова нет, свободы информации нет, свободы публичных акций нет. Страна втянута в войну. Власть эту войну не только начала, но и хочет видеть ее как бесконечное условие своего пожизненного и посмертного существования. Вот, ну и все то, что нас окружает сегодня — это именно эта политика, которая и законодательно закреплена, что вдвойне плохо, потому что когда люди пытаются говорить, когда люди в России проявляют хоть какую-то любую не одобряемую властью позицию, пытаются заявлять, они за это наказываются. И это, в общем-то, то же самое происходило, что тогда было в зачатке. 1999 год — это вот первое, с чего началась власть Путина. Он еще не был президентом, но это уже... Он был председателем правительства тогда, и через три месяца на этом он стал... Построил всю эту вот нынешнюю полицейскую машину, полицейскую систему, совершенно неконституционную. Изменил конституцию, испортил насколько мог. Сделал все для того, чтобы остаться у власти. И война в Украине — это, в общем-то, не столько ставит целью, скажем там, присоединение каких-то субъектов, это, так сказать, побочный эффект, получится или не получится у них это. А основная цель войны, которая сегодня идет — это укрепление полицейского режима в России. Потому что пока идет война, они будут изображать военное положение, которое юридически не вводится, потому что даже военное положение — это какие-то рамки. А здесь насилие и агрессия против народа, по сути дела, гражданская война против народа, которая идет вот... Началась задолго до войны, до 2022 года, и даже до 2014 года уже были все эти вот запретительные законы, уже были политзаключенные в большом количестве. А сейчас в России политзаключенных больше, чем было при Брежневе, скажем, в Советском Союзе. При этом при Брежневе большинство из них сидели по политическим статьям, они не назывались политическими, они, конечно, считались тоже общеуголовными, но они сидели в отдельных учреждениях, в отдельных лагерях. То есть де-факто... Де-юре нигде не было написано, что это политические заключенные, но де-факто это была Пермь-36, Пермь-37, там, где-то в Мордовии еще была, где отбывали наказание политические. А сейчас все намного хуже: больше заключенных за чистую политику, за так называемые фейки, то есть за ту самую свободу выражения мнений, распространение информации, за экстремизм, совершенно не юридическое, на самом деле, не правовое... Сделали юридическим неправовое понятие. За клевету, распространение ложных сведений, вот эти фейки, за дискредитацию вооруженных сил, за разжигание вражды якобы политической там какой-то еще, за разжигание чего-то там якобы чего-то еще, за поддержку терроризма якобы, за поддержку экстремизма и так далее. Бесконечный ряд, целая мощная подстроена законодательная база по ограничению прав и свобод.

Интервьюер: Хотел бы спросить вас... Значит, вы описываете, как работа комиссии вот как-то... Ну, после сегодняшнего дня, да, с комиссией, как это вообще привело к тому, что сейчас у нас. Какие были у вас самые удивительные раскрытия, когда вы работали на комиссии? Или для вас это все было ожидаемо, или были какие-то такие моменты, когда «о!»?

Лев: Да, такие моменты были, когда... Первый момент, когда генеральный прокурор Устинов позвонил и сказал: «Я вам дам то, что вы просите», несмотря на запрет. Это было совершенно неожиданно. Когда в Рязани мы пришли в отделение милиции, начальник милиции нам помогал, вызвал даже не из своего отделения, договорился, вызвал того человека, того участкового милиционера, который первым залез в подвал. Он не обязан был этого делать, не обязан, это не его подчиненный. Но он проявил, в общем-то, мужество, потому что там же были заместители и все. И все все понимают, что это за материал, что это за тема. И тогда, конечно, не так, как сейчас было, в 2002 году, но тоже все-таки все было уже с этими взрывами ясно, кто... Там все не очень... Особенно в Рязани это паломничество было журналистов на эту тему, все все там... Каждый житель знал, что там что-то не то. Вот это были действительно удивительные случаи. Ну и были еще подобные такие более мелкие случаи, когда нам помогали представители власти. Это было именно неожиданно. Ну, вот я помню вот таких ярких случая два. Ну, были какие-то еще там, это уже не... Когда просто мы получали быстро, быстрее, чем даже требует закон, ответы на какие-то запросы. Чисто не какие-то политические запросы, но все понимали все. Или, например, вот еще пример: человек в магазине «Подкова», бывший «Кольчуга», где был куплен якобы этот патрон один, который тоже никто его ведь не тянул за язык, который чувствовал своим долгом сказать правду. Это не пришьешь к делу, но это дает нам внутреннюю... Дало внутреннюю убежденность в том, что... Мы и так были убеждены, что это план-задание — это фальшивка, написанная уже после, скорее всего, после того, как они съездили и сделали, для того чтобы потом дать ее вот этому ручному журналисту Адельханову и опубликовать, и сделать вид, что все там было якобы... Никаких вопросов нет. Ну, как-то там такой оттенок, что они немножечко перестарались. У них якобы было задание, это в скобках заметим, вчера просто мы об этом не договорили, вести себя так немножко вызывающе, чтобы граждане там и представители тем более милиции там и какие-то еще там люди, куда они... Чтобы обратили внимание. Номер заклеен, это было видно, что он заклеен.

Интервьюер: А вы считаете, что они хотели вам помочь, но потом передумали? Или они просто не понимали сами, насколько для вас это будет важная информация, поэтому как только поняли, они потом замолчали? Как вы почувствовали, что они вот хотели, чтобы вы смогли раскрывать?

Лев: Ну, такой случай, мне кажется, вот два случая в Рязани. С Устиновым я не уверен, почему он вдруг позвонил. Может быть, действительно...

Интервьюер: Устинов — генеральный прокурор?

Лев: Да, тогда еще. Он и сейчас на высокой должности, он... Это ничуть совершенно там... Так поступил, это никак не повлияло на его судьбу. Он еще несколько лет был генеральным прокурором, потом стал Чайка после него. А он до сих пор является полпредом президента в Южном округе. Это, в общем-то, в отличие от представителей в областях, которые были раньше, это большая власть, это, по сути дела, наместник в Южном федеральном округе. То есть весь Кавказ, все у него большие полномочия там. Поэтому Устинов на коне. Ну, из каких соображений он действовал — непонятно. Непонятно. Может быть, для того чтобы как-то... Счел это безопасным, ничего в этом ему за это не будет, с кем-то посоветовался и позвонил. А может, чисто импульсивно. А вот кто действительно хотел помочь — это вот начальник отделения милиции. Но я не могу назвать его фамилию, это было бы неправильно. Хотя, наверное, он уже на пенсии, потому что 25 лет прошло. Ну, все-таки это нехорошо.

Интервьюер: Давайте вернемся к Чекулину.

Лев: Ага, сейчас вернемся к Чекулину. Еще, наверное, два момента хотел... Во-первых, я хотел уточнить такую принципиальную позицию по поводу того, что мы не писали доклад. И я вообще считаю, что... Ну, можно было написать, в этом никакого преступления в этом не было. Просто непонятно было тогда как бы... Кто бы стал его там издавать? Не было никого, кто бы предложил взять на себя издание, взять на себя пиар какой-то этого дела, продвижение. Это же все-таки какая-то большая работа. Те, кто готов был платить, в лице Березовского и его команды, их бы не устроило то, что мы бы написали. Они бы это поддерживать не стали. А с других сторон никого больше не было никаких вариантов. Все знали, что комиссия есть, никто не интересовался. Только журналисты спрашивали: «У вас будет доклад?» Но они же не будут за нас писать его.

Интервьюер: Вы решили не дописать или просто затянулось дело и не написалось?

Лев: Ну, если бы кто-то поддержал не столько даже работу, но работу тоже... Желающих не было, никто не был заинтересован в этом. Поэтому мы ограничились тем, что все, что можно было написать, мы говорим словами в интервью. Было очень много интервью за эти годы. Ну, как очень — несколько десятков интервью Ковалева. Конечно, обращались больше всего к нему, пока он был жив. И вот его тоже спрашивали: «Где доклад?» Он говорил, что наша позиция такая-то, такая-то, такая-то. Ну, доклад, он говорил, наверное, может быть, будет когда-нибудь, может, не будет, уж не знаю, по-разному он отвечал в разные годы. Вот, но он говорил о том, к чему пришла комиссия. К тому же, в общем-то, о недобросовестности власти, о ее антиправовой такой позиции, о том... Ну, все, что не буду повторять, о том, что мы, в общем-то, можем подводить как итог.

Интервьюер: А есть дополнительные раскрытия в этих записях, которые... Ну, которые, например... Ну, которые не знают, которые вы сейчас...

Лев: Дополнительные в смысле у кого-то еще?

Интервьюер: Ну, я имею в виду, ну, вот этот объем информации...

Лев: А, что мы не все... Ну, там есть много того, что не имеет прямого отношения к этим взрывам. Или мы не по всем шли вот этим вот... В отличие от Литвиненко и Фельштинского, которые, я уже говорил, больший объем взяли, шире взяли просто в книге своей, что происходило в начале 90-х, вот там под контролем ФСБ это управление, в котором работал Литвиненко, которое выполняло такие особые поручения. Они там об этих вещах пишут. Поэтому у них больше материала. У нас, в общем-то, на все есть такие просто вещи, которые, ну, не по теме, так скажем.

Интервьюер: Вы говорите, что есть вот эта информация, которую нужно передать следующему поколению. Вы бы не хотели вот все сейчас раскрывать?

Лев: А я уже все и говорю. То есть здесь там нет ничего такого, что можно было бы прятать и держать в кармане, там за пазухой, чтобы еще потом. Все, что мы вот наработали, все, в общем-то, использовалось в наших публичных выступлениях. Ковалев был по сути дела до самой своей кончины активным человеком. Ему было 92 года, 92-й год, когда он умер, но он был в ясном уме. Ну, последний год он был слабоват, уже ему было тяжеловато, а так он долгие годы после того, как перестал быть депутатом, оставался, в общем-то, на политическом поле. Только ему уже трибуны не давали, чем дальше, тем меньше. Его спрашивали только иностранные журналисты, Радио Свобода. Даже на «Эхо Москвы» он не появлялся, его не звали туда. Или очень редко и очень по очень таким безопасным для политики «Эха» вопросам. Но я вот не договорил, все-таки еще раз скажу насчет доклада. Доклад должна была писать власть, а не мы. И мы считаем, что... Вот как это было по 11 сентября, например. Был огромный доклад совместный, он даже, по-моему, на русский язык переведен, и огромным тиражом вот толстенная книга издана в Штатах, где все материалы по расследованию, по всем этим судьбам, по... Ну, все, что наработало следствие по делу об этом событии, все публично, доступно на сайте специальном. Вот это вот это их задача. Мы могли бы дать туда свои небольшие... И даже, может быть, и не потребовалось бы. Но у нас это ведь представить невозможно себе такое. Ага, ну все, значит, теперь Чекулина, Чекалина.

Интервьюер: Вообще вот этот вопрос... Значит, вы мне дали вчера большой документ насчет расследования. Я его частично прочитал. Интересно было тоже вот, ну, конечно, вот абсолютно разные были высказывания насчет там содержания этих взрывчатых веществ и так далее. Ну, расскажите тогда по Чекулину и, может быть, еще немножко об общем вопросе.

Лев: Ну, буквально несколько слов, потому что если вы почувствуете необходимость этого материала коснуться, то там очень подробно все, все совершенно верно. Вот. И если это в свою очередь родит какие-то вопросы еще, ну, мы можем связаться по любому средству связи, на эту тему вполне можно поговорить и по Телеграму, по мессенджеру, ну, как удобно будет. Вот я уточню тогда. Это сам Никита Чекулин... Ну, человек в сложном положении был, когда мы с ним общались. Не хочу ничего против него плохого сказать, прекрасно понимаю его поведение. Дело в том, что на момент нашей встречи он, бывший исполняющий обязанности директора вот этой вот акционерного общества... Нет, вру, вру, вру, это не акционерного. Бывший генеральный директор Никита Чекулин государственного унитарного предприятия ГУП, унитарного предприятия «Росконверсвзрывцентр», таким вот названием одним словом. Он в силу сложных вот разных обстоятельств, я о них сейчас скажу пару слов, оказался с сыном в эмиграции, вынужден в бегстве буквально, беженцем политическим в каком-то смысле, он таким не был, но по сути, в Лондоне. Притом что жена его и дочь находились в Москве, и им препятствовали выехать. Им угрожали и препятствовали выехать. И вот будучи разорванной на две части семьей и не имея возможности никак исправить эту ситуацию, потому что органы безопасности буквально давили на него, чтобы он приехал, вернулся. А когда вернулся, при условии, что он дезавуирует все, что он там говорил. И он это все сделал. Я не могу его осуждать. Рассказал он очень интересные вещи, целый детектив, вплоть до того, как он бегал по лесу, скрываясь. Его могли вполне или убить, или посадить, по тем временам скорее убить даже. Он уже там с жизнью не раз прощался. Ему можно верить, и похоже все это правда, может быть, не вся, не во всех деталях. Суть в чем? Эта контора государственная, которая как бы создавалась для того вроде бы, вроде бы, чтобы военные производства были конверсированы в какие-то гражданские. Ну, название говорит: «Конверсия», «Взрывцентр», производство взрывчатки перевести с военных на гражданские нужды. Ну, как бы вот такая, хотя зачем для этого контора отдельная — непонятно. Темная контора. Изначально она была скорее всего какой-то крышей для каких-то не вполне легальных действий с разного рода взрывчатыми веществами. В какой-то момент Чекулин, который был там на руководящих должностях в разных таких не очень крупных предприятиях, ну, администратор такой, менеджер, полугосударственный, получастный, он был назначен исполняющим обязанности директора этой организации, где он раньше не работал. А интересно еще и то, что сама эта контора в какой-то момент она была сначала при МВД как бы почему-то. Она перешла в подчинение министерства образования, образования и науки. Поэтому, может быть, как-то косвенно какое-то отношение... Но подчиняться оно не хотело. И когда министром стал Филиппов образования, был такой министр, он нашел время дотянуться до этой конторы, которая раньше на нее министерство не обращало внимания, она сама по себе. Провел там проверку. И выяснилось, что там огромные происходят сделки со взрывчатыми веществами, взрывчатыми веществами, которые нелегальны. Деньги идут непонятно куда. То есть совершенно такая какая-то панама, крыша какая-то для какой-то незаконной деятельности. Выявили там отчетности массовые нарушения огромные. Сняли директора, который там был какой-то. Назначили вот этого, это был знакомый Филиппова, и он зная его, что он как честный человек, назначил этого Никиту Чекулина исполняющим обязанности.

Интервьюер: Директор — это не Чекулин?

Лев: Чекулин, Чекулин. Не Чекалин, а Чекулин. Чекулин, да.

Интервьюер: Его сняли?

Лев: Нет, сняли предыдущего. А предыдущим, да, правильно, предыдущим был Щукин. И Щукин, который там все эти сделки проделывал непонятно куда, непонятно на каком основании каким-то промежуточным партнерам, куда это дальше шло — неизвестно. То есть существовал канал, грубо говоря, перекачки тонн, десятки тонн уходили неизвестно куда, неизвестно на какие нужды взрывчатых веществ. В том числе гексогена. И министр Филиппов пытался это дело каким-то образом перевести в правоохранительные органы, то есть чтобы была проверка уже, обращался в Следственный комитет... Не было Следственного комитета, обращался в МВД, обращался в Генпрокуратуру. Ну, поскольку он министр, его обращения принимали, клали под сукно, ничего не делалось. Единственное, что он смог — это снять этого Щукина и назначить исполняющим обязанности директора нового человека, свежего, к этому не имеющего никакого отношения к взрывчатке, Чекулина, Никиту Чекулина. И чтобы тот, значит, был его как бы там человеком. Люди, которые работали при Щукине, они тут же начали кампанию по избавлению от этого Чекулина.

Интервьюер: Ну, значит, Чекулин сам был не в этом, не вмешан сам, но он знал об этом?

Лев: Нет, абсолютно. Ну еще бы, конечно, он получил все материалы, все документы. И как директор отчитываться он должен был только перед министром образования, больше ни перед кем. На него тут же спустили свору полицейских проверок там по всем возможным поводам, пытались ему там подсунуть взятки какие-то, и угрозы были анонимные, и создавали такие обстоятельства, чтобы его за халатность привлекли к ответственности. Ну, какие-то не исполнялись какие-то поручения, якобы он их не давал внутри. То есть человек был сразу в невозможные совершенно невыносимые условия работы поставлен. Где-то полгода он был там.

Интервьюер: А потом убежал?

Лев: А потом просто его друзья... Он тоже сам был такой, раз министр его поставил, личный друг его, с какими-то связями человек. Через свои источники он узнал, ему просто позвонил какой-то его информатор и сказал, что ты должен исчезнуть на несколько месяцев, иначе я не ручаюсь, что ты останешься в живых. Он бежал в какую-то деревню, это лето было, жил в лесу даже. И потом изголодал там, боялся идти в деревню, вышел на дорогу, хотел проголосовать машину, доехать до магазина или денег каких-то, чтобы... Ну, не знаю, короче, где-то там ему нужно было уже для жизнеобеспечения что-то предпринять. И он рассказывал очень впечатляюще, как он вышел на дорогу и тут же едет такая машина, по форме напоминающая милицейскую. Он думал: «Все». Он уже прощается со свободой и жизнью. Она проезжает мимо, даже не останавливается. Говорит: «Как будто я воскрес». И в конце концов ему удалось бежать в Лондон. И он пришел к Борису Абрамовичу Березовскому, тот его сразу взял в оборот. Но оттого, что жена его оставалась в России, он вернулся. И, скорее всего, условием сделки было его раскаяние, выражающееся в том, что он три книжки... Две, две, две, кажется, две точно, может еще что-то, не знаю. Две книжки написал: одну против Березовского, разоблачая его, что он там в Лондоне делает, я ее не читал. И вторую не читал, вторая как бы об окружении Березовского. Может там и о нас что-то есть, мы... Вполне возможно, потому что мы с ним беседовали долго. Я не читал.

Интервьюер: А когда беседовали в Лондоне, он эту историю, то, что... Он сам это рассказывал?

Лев: Рассказывал, конечно.

Интервьюер: А потом, когда вернулся в Москву, он поменял свою версию?

Лев: Ну, я не читал его книжку, я не знаю, как он там все это преподносит. И поэтому здесь не могу сказать, как это все пошло дальше после нас, после нашего общения. Он еще год как минимум, то есть до конца 2003 года, он был в Лондоне. Он мне периодически звонил и просил какие-то предпринять действия. Мы обсуждали с Ковалевым и не могли ничего придумать, чтобы ему помочь реально. Потому что он просил не денег там, не чего-то там такого, просил выйти как-то на ФСБ... Но у нас не было таких каналов. А еще хуже бы мы только испортили.

Интервьюер: Что Патрик сказал, что когда он вернулся в Москву, он полностью отрицал все это?

Лев: Да, ну конечно. Ну да, раз книжки написал, там, конечно, все... Все свалили на Березовского в результате, на его злые козни. Но для нашей истории со взрывом домов это важно, потому что вполне возможно, что именно гексоген оттуда был по этой линии. А тут даже как бы территориально по экспозиции по самой это достаточно красноречиво. Эта контора — одноэтажный домик небольшой — находится чуть ли не во дворе прямо под окнами ФСБ, центрального здания на Лубянке. Похоже, они ее создавали, они ее перевели под нейтральную крышу министерства образования. И там проходили вот эти вот все накачки террористов, не террористов, может и за границу что-то шло. То есть не может, а точно там по бумагам: вот это в Беларусь, куда-то еще, из Беларуси еще куда-то дальше. То есть это был такой коррупционный с одной стороны, скорее всего... Но когда его сняли... То есть когда он бежал, и Филиппова тоже сняли, новое правительство пришло, там тот другой был уже министром, вернули Щукина. Щукин вернулся и продолжил свою деятельность. Хотя на него было уголовное дело, на Щукина, то, чего Филиппов добился. Но это дело передавали, как это говорится, от Понтия к Пилату. То оно было в МВД, потом его забрало ФСБ, потом его разделили надвое. То есть делали все, чтобы дело Щукина это никуда не пошло. В результате его осудили к штрафу какому-то не очень... 25 тысяч рублей, что ли, что-то такое, какому-то смешному штрафу. И тут же амнистировали. Он несудимым считается. И он снова начал... Стал директором. Но это так еще вот тоже уже давно, не знаю, как сейчас. Время-то идет. Но в какие-то годы были... Ну, в году уже в 2003-м он уже был... Ну, да, да.

Интервьюер: Если все-таки Щукин... Ну, обвинение такое было в том, что он продавал гексоген. Такое может быть, что он на самом деле продавал каким-то мелким предпринимателям? Потому что, ну, в принципе, вот один из моментов, который дает впечатление, что это была именно государственная операция — это потому что нашли гексоген. И гексоген в маленьких количествах...

Лев: Ну да, там об этом пишут.

Интервьюер: Но если там был Щукин, который вот доказано перепродавал такими мелкими партиями, то, может быть, это отрицает этот вариант?

Лев: Я здесь не берусь судить. Это все-таки достаточно сложная такая... Скорее связанная с бизнесом работа, я слабоват в этой части законодательства и всего этого. И в данном случае все, что я рассказываю — это по тому, что мне рассказывал сам Чекулин, Никита Чекулин.

Интервьюер: В Рязани была Наталья Юхнова, которая прослушивала... Ну, она работала на телефонном узле. И она вот как-то послушала, ну, тот телефонный разговор. Вы пытались ее найти, с ней разговаривать насчет этого?

Лев: Она не работала уже там.

Интервьюер: А, значит, не смогли ее найти?

Лев: Ну, да, найти... Мы не пытались ее искать вне работы. Я звонил в узел, сказали, что она уже уволилась. Когда мы собирались в дорогу, я выяснял все-таки... Ну, может быть, это было, конечно, ошибкой, трудно сказать. Они уже... Ну, я не говорил, что мы с Ковалевым там едем и так далее, но могли что-то заподозрить. Мы же... Они видят телефон, с которого звонили. Я не помню, я, наверное, звонил с думского телефона. Короче, вот эту технику от нас спрятали. А она, судя по всему, уволилась не из-за нас, во всяком случае.