Лев: И наконец последнее, где мы были в Рязани — это отделение милиции, на территории которого находится этот дом по улице Новосёлов. Мы пришли, там оказался очень умный и симпатичный начальник, который единственный, который с нами говорил по-человечески. Потому что генерал Сергеев, он конечно отвечал, вёл себя очень политично, корректно, но по глазам было видно, что в гробу он нас видел вообще. И помощник его там сидел такой же. И начальник рассказал нам, что первым человеком, который залез туда, был милиционер, но не наш, говорит. Вот я его могу вызвать. Погуляйте там часа полтора-два, он придёт, он с вами поговорит. Вот именно тот, который полез первый в подвал. Мы дождались. С начальником мы тоже поговорили, но он в то время ещё не работал в Рязани, он такие общие впечатления... ну человек хороший, да. Мы же по этому обо всём, что его это не касалось, его биографии. Ему не врать не надо было, ничего. Приходит этот милиционер. Я даже не стал искать его фамилию, потому что лучше его не называть, мне кажется. Это есть у нас, но по нынешней ситуации российской лучше не называть. И он нам сразу говорит: «Вообще-то я, — говорит, — не вправе с вами разговаривать. И начальник этот не мой, — говорит. — И вообще у нас вот все вопросы, как нас учат, — говорит, — все вопросы по работе милиции — все через пресс-службу. Пресс-служба только одна уполномочена официально разговаривать со всеми». Ну мы ему говорим: «Ну это конечно ваше право говорить — не говорить, мы же общественная комиссия. Вот правда он депутат Думы перед вами». Он говорит: «Я, — говорит, — посоветуюсь с начальником. Мы все его уважаем, он такой хороший начальник здесь в этом отделении». Ну и пошёл посоветовался. Приходит, говорит: «Ладно, я, — говорит, — буду с вами говорить. Только на те вопросы, на которые я не захочу отвечать, я отвечать не буду». Пожалуйста. И очень интересный зашёл разговор, как он туда полез. Мы там уточняли там что-то и насчёт погоды, вот сейчас не помню, что он сказал. И насчёт того-сего, что в общем-то было известно. А потом Ковалёв его спрашивает: «Ну а что вы в мешках-то увидели? Сахар или похоже это было на сахар?» Он говорит: «На этот вопрос я отвечать не буду». И это был самый лучший ответ на вопрос. Ковалёв потом говорил, что мне даже немного было стыдно, что мы его поставили в такое идиотское положение. Но это было конечно важно очень услышать. Это опять-таки насчёт сахара. И в общем-то не менее здесь всё при всей, так сказать, трудности в определении того, что же там было — часть это того, как ФСБ взрывает Россию или это чеченский след. Рязань в этом смысле очень важный момент. Почему и прокуратура смотрит сейчас Рязань, потому что она не может всё сказать. Даже в том, что я вам зачитывал, что учения были проведены ненадлежащим образом. Но если неизвестно, к чему они должны привести, тогда вообще всё непонятно. Кого учили, чему учили, какая цель была этих учений, кроме того, что народ заставить помалкивать и верить только тому и слушать и читать только то, что одобрит начальство. Помимо всего прочего, мы искренне пытались... Я наверное раз 15 звонил вот этому журналисту, главному редактору «Версии» Рустаму Арифджанову. С тем, чтобы мы с ним встретились.

Интервьюер: Это в Рязани?

Лев: Нет, это касается Рязани, но это уже за пределами, в Москве. Арифджанов в Москве. Который видел план. Его статья тоже очень интересная. И то, что Генеральная прокуратура пишет — это всё то же самое, прямо по одной бумажке. Ковалёв потом получил этот план от генпрокурора Устинова. Да, действительно всё так. Но конца там нет. Там кончается тем, что заложили и уехали. И всё. И непонятно, а что дальше должно произойти? Хорошо, это сахар был, может он где-то до сих пор сахар лежит? 25 лет уже. Не было приказа его оттуда убирать. Он не взрывается вроде бы больше. Но эта неопределённость очень странная. Так вот я звоню этому Арифджанову, даже Ковалёв звонил — не подходит к телефону, мобильный не отвечает, который мне дали. Звоню в редакцию секретарю. Она говорит: «Он уехал». И вот весь год я ему звоню с регулярностью раз в две-три недели. Он уехал за границу, он... в общем, он от нас бегал. Он прекрасно понимал, что мы хотим от него услышать. Кто ему дал, потому что это было важно с точки зрения того, почему карманный журналист, который пишет по заданию, получает, а депутат Думы не получает. По Москве конечно фактов разных много. И здесь они, если говорить о том, как они работали с нашей комиссией, то один из важных моментов, что они и в СМИ, не только для нас, изначально после терактов... ну так называемых или не терактов — это теракт, кто бы там ни взрывал, в любом случае теракт. Очень много они создавали ложных ходов. Вот всякие ответвления, куда можно идти-идти и ни к чему не прийти. Нам... у меня есть письмо, например, от заключённого колонии какой-то, отбывающего наказание, колонии особого режима, то есть за тяжкие... за особо тяжкие преступления. И этот человек, как раз когда комиссия начала работать, пишет, что «я... у меня есть информация о взрывах домов, которую я никому не говорил, хочу передать только комиссии. Только ей я доверяю». Письмо отправлено через, как полагается письма заключённых, через администрацию. Там цензура существует официальная. Это не то что в ящик бросил маме там или девушке, и она бросила в гражданский ящик. Так делают заключённые, когда хотят что-то написать, что не надо читать администрации. Это письмо пошло через администрацию, она его отцензурировала. То есть человек сидит, это всё известно, что он знает государственные тайны всякие, и пишет, что никому не доверяет. В нашей колонии такое невозможно. Значит это явно очевидная провокация. Причём таких ещё было подобных были случаи. Но в основном эти провокации, эти ложные ходы тупиковые, они через СМИ конечно делались. Какие-то предсказатели, которые приходили в «Новую газету» или куда-то ещё и говорили за два дня до взрывов и говорили там майору Измайлову, журналисту, или кому-то, что они что-то видели, что-то слышали, в чём-то участвовали. Самый интересный из них персонаж, такой самый крупный экземпляр — это некий такой Мыльников гражданин. Или Мельников... Мыльников, Мыльников. Многократно сидевший, то за убийство, то за грабёж. Вышедший и снова находящийся под следствием. Сидел дома под подпиской о невыезде, что тоже немного странно. Он пишет, что у него есть связи в чеченских кругах. Это он не нам... это ещё не было комиссии, сразу после взрывов. Он сказал, что «я приходил в «Комсомольскую правду» газету и говорил, что скоро в Москве начнут рушиться дома. Меня никто всерьёз не принял, а я хотел, чтобы люди не погибли люди». А обвиняли его вот в чём. Он говорит: «Я знаю, кто взорвал дома в Москве». Мы его приглашали на заседание комиссии даже. И вот он был под судом в это время. Его адвокатом был достаточно известный адвокат, наш хороший знакомый мой — Евгений Черноусов. Он нам и помог с разрешением, чтобы он посетил Думу, и в Думе мы с ним беседовали. Он пришёл, этот Мыльников. А обвиняли его в том, по 205-й статье — терроризм. Но обвиняли его не во взрыве домов и не в том, что он знал что-то. Его обвиняли в том, что он дескать позвонил в разные органы власти, в МВД, в прокуратуру и сказал, что если женщина по имени с еврейской фамилией... как же её... Зацман, по-моему. Если Татьяна Зацман — я могу фамилию путать, ну неважно, такого типа фамилия — не будет в течение недели освобождена, в Москве начнут взрываться дома. Её не освободили, а дома... Вот. Он сказал, что это его любимая женщина, что всё такое прочее. Но он сам никаких домов конечно взрывать не хотел, но он знал, что это готовится и мог бы сказать, но не сказал. Он знал тех, кто это устраивал. Поэтому он хотел это использовать для освобождения своей этой Зацман, которая сидела не то за наркотики, не то за кражу, что-то такое. Не то за грабёж. Вот таким образом, зная, что будут дома взрываться, он хотел под верстать под это освободить свою девушку. Его судили. Но поскольку... причём его судили очень странно. По 205-й статье, но как неоконченное преступление. За приготовление к... И вот он это говорил, а это он значит готовился к тому, чтобы совершить теракт. 205-я статья — это террористический акт Уголовного кодекса. Здесь возникает вопрос, опять-таки не находящий ответа. Черноусов, адвокат, он это нам подтвердил всё. В его приговоре нет ни слова об этих взорвавшихся домах. А что вот он угрожал — угрожал. Звонил в полицию там, президенту, я не знаю кому, в органы власти звонил. Угрожал терактом — получай статью. Потому что он сам говорил, и на комиссии он повторял: «Я знал, я сейчас не буду говорить там. Я этих людей знал, их уже нету здесь, то есть вообще нигде их нету». Сказал, что ничего не скажет, но он подтверждал, что он знает. Но следствие и суд это не интересовало вообще. Ну и самая интересная история, из-за чего был созван телемост, про который фотография показана в газете, где мы с Березовским там значит общались. Это конечно отдельная история, наверное вот её надо сейчас разобрать и может на этом и на сегодняшний день ограничимся. Посмотрим. Дело в том, что по официальной версии взрывы домов совершены организованной группой чеченских террористов во главе с Ачимезом Гочияевым. С Гочияевым, как его зовут... Ачимез. Ачимез. Группой чеченских террористов во главе с Ачимезом Гочияевым, в которую входили Адам Деккушев, Юсуп Крымшамхалов, Крымшамхалов, ещё несколько человек. При этом совершенно непонятно, почему это группа чеченских террористов, если Гочияев — карачаевец, а не чеченец. Совершенно другой народ, другая республика. Деккушев, которого и Крымшамхалов — карачаевцы. Почему это чеченская преступная группа, если это карачаевцы — никак не объясняется. А всё-таки ну известно конечно, что многие кавказские народы, представители отдельные, которые хотели воевать, проходили обучение в Чечне, когда там при Масхадове, даже не при Масхадове, при Дудаеве ещё президенте первом чеченском, при котором война началась первая против Чечни. Но никак... да, там могли обучаться они. Но никогда командиром, организатором группы не поставят вместо чеченца карачаевца.

Интервьюер: Как раз мы и хотели... да, потому что кажется, что в основном всех, которых обвинили, они не чеченцы, они карачаевцы.

Лев: Карачаевцы, да. Якобы Ачимез Гочияев реальная не только реальная личность — это вроде бы подтверждается, да, несомненно он реальный. Но что он был где-то командиром и он разрабатывал планы — это очень неправдоподобно. Дело в том, что вот этот телемост, который в Лондоне — это уже касается больше Москвы, а не Рязани. Потому что вот эта вот публичная дискуссия наша с Лондоном была в связи с тем организована, что Литвиненко и Фельштинский написали нам, что они получили личное письмо от Гочияева. Ездили в одну из кавказских республик, Фельштинский сам ездил с кем-то ещё, встречались с этим Гочияевым. Он как бы официально в бегах, он в международном розыске как организатор. Встречались с ним и записали видео. И вот его письмо, где он пишет, что было на самом деле, как его подставили, как он оказался крайним, как он никакой не террорист, хотя мусульманин и всё такое прочее. Но... и это вот такое «но» касается и книжки «ФСБ взрывает Россию». Журналисты конечно когда это услышали, стали кричать: «Покажите нам кассету!» У Фельштинского спрашивают. Он: «Я покажу». И вдруг пропал с экрана. Мы там говорим там с Литвиненко, там ещё... Березовского не было самого там.

Интервьюер: Это было в Москве?

Лев: Нет, мы были в Москве, а они были в Лондоне. А ездили в Лондон мы до того ещё, когда мы разговаривали с ними со всеми. Поездка в Лондон... Да, просто в скобках поездка в Лондон ничего не дала, кроме того, что мы убедились, что Березовский врёт нам нагло. И он очень интересно отвечал на вопросы. Я сейчас в скобках, я сейчас вернусь к Гочияеву, потом уйдёт, я боюсь. Надо было сразу сказать, когда о Березовском говорил. Когда мы ему задаём очень конкретные вопросы вот по этим событиям всем там то-то, то-то, как вы... Он отвечает таким... стоит записывающее устройство, ну какое-то ну такое нормальное, ну какое-то не помню какое там было у нас. Всех мы записывали, кто соглашался. Фельштинский там говорил, мы его записали, всё слышно. Березовский начинает говорить таким голосом, что его отдельно слышно было — ничего не записалось. Как будто у него голоса вообще нет. То есть это явно было... и он очень был голосистый, когда мы там сидели в ресторане с ним потом. Он нас там водил по Лондону, в его усадьбе... поместье под Лондоном там он как граф живёт, жил. Даже на дне рождения его жены мы были. Вот, это в скобках. Так вот к Ачимезу Гочияеву если перейти. Все сидят, журналистов человек 20 там было не меньше, ждут, когда вот нам покажут видеокассету. Видеокассета — это действительно убедительней. Где вот этот Гочияев говорит, что-то говорит и что-то беседует с кем-то беседует. Выясняется, что кассета не открывается. Так она и не открылась, и всё это дело заглохло. Вот это, к сожалению, свойственно и самой книжке. Что ждёшь вот где же там будет окончательное разоблачение чёрной магии. Фельштинский что-то сказал...

Интервьюер: Я хотел... я тоже... так, вернёмся тогда немножко к вопросам. Мы хотели... значит мы узнали, что Татьяна Королёва — это девушка Гочияева.

Лев: Да-да-да.

Интервьюер: Мы узнали, что её 10 сентября в Рязани... ну по крайней мере человек по имени-фамилии Татьяна Королёва 10 сентября в Рязани арестовали.

Лев: Я кроме того, что я видел в бумагах, что она где-то была бухгалтером у него. Это была его по-видимому девушка, с которой он жил. И она была юрист по образованию. И занималась... ничем преступным не занималась вроде бы, судя по... никто её ни в чём не обвинял. Я не знаю, я вот не слышал, что её взяли под стражу, арестовывали.

Интервьюер: Ну мы мы просто нашли вот человека, ну это это может быть абсолютно другой человек. Просто имя-фамилия Татьяна Королёва арестовали 10 сентября, потому что у неё была ну какая-то непорядок в паспорте.

Лев: Ну это вопрос Татья... это очень распространённое имя, здесь можно конечно... я не готов что-то сказать. Хотя по всем вот этим фактам, даже журналисты были разочарованы, и статьи вот в газетах, и эту тоже, которую я вам дал, все насчёт того, что гора родила мышь. Они все писали: «Не знаем, как комиссия, а журналисты остались недовольны этим всем». Это получилось какая-то комедия в результате. И у нас вот есть письмо Гочияева, копия, ну откуда мы знаем, чьей рукой оно написано. Но мы конечно хотим верить. Фельштинский в общем-то человек учёный, историк. Вот, но сидит... сидел на зарплате, он этого не скрывал даже, у Березовского. Но это ничуть не хуже, чем сидеть на зарплате у Путина сейчас, скажем. Вот, никто его за это и из нас... мы его за это не осуждали. Но вот если ФСБ взрывает Россию как образ, но там же чёрным по белому написано, что это доказательства, прямые доказательства. А вот например можно ли письмо Гочияева... вот его в «Новой газете» опубликовали, но тоже с оговорками, мы на этом настаивали тогда. Нас послушали, что это предположительно письмо Гочияева.

Интервьюер: А короче что он говорит в письме?

Лев: Он говорит, что он оказался крайним просто. Он арендовал подвалы в Москве, не в этих домах, а в других, где... куда свозили гексоген. То есть он сдавал в аренду... а нет, он арендовал, а там его бывший карачаевский одноклассник Кармишин, человек по фамилии Кармишин. Вот. Он говорит, что он вообще главный виновник, потому что он был мой друг, школьный друг ещё по Карачаевску сам русский из...

Интервьюер: Мы как раз хотели вот спрашивать... ну что узнала комиссия насчёт Кармишина? Ну Гочияева уже говорили немножко. Тоже Владимира Романовича Лайпанова, которого убили... на самом деле был убит Лайпанов. Ну он в смысле он уже был был... ну видимо не настоящий Лайпанов. Что у нас есть как возможное объяснение присутствия Татьяны Королёвой в Рязани 10-го?

Лев: Он сказал, что он не знает ничего об этом.

Интервьюер: Да, вполне. Но это в полицейских записях, которые мы нашли. Если вернёмся к тому... ну для нас просто было естественно интересно о том, что ну то, что мы нашли, что Татьяну Королёву арестовали. Как вы думаете, есть какой-нибудь...

Лев: Ну не было... если это настоящая Королёва, ну её вполне могли арестовать с той целью, чтобы надавить на неё. Что она делала в Рязани, я конечно не могу ничего сказать. Но то, что вот если она была жила с Гочияевым действительно и работала в фирме в какой-то, а он бежал и он главный террорист... ну я сейчас не знаю, жив он или нет, а тогда был жив вроде бы, её могли естественно задержать как свидетельницу. Ну нет такого статуса для задержания.

Интервьюер: Ну это было непорядок с паспортом.

Лев: У нас да, или ругался матом или... задержать человека — это несложно. В России ничего не стоит. Любой может оказаться.

Интервьюер: Ну про Кармишина...

Лев: Про Кармишина никаких вот... у нас есть бумага, действительно фамилия Кармишина. Я её по-моему не скопировал, но я её потом вам в электронном виде могу передать какие-то документы ещё. Кармишина следов не нашлось. Вот чтобы куда он делся после взрывов — непонятно. Даже Трепашкин не смог ничего найти, хотя он опытный сыщик, так скажем. Следователь был в ФСБ, адвокат Трепашкин.

Интервьюер: А про Романовича что-нибудь выяснили?

Лев: Тоже. Вот этим Романовичем я не занимался. Романович. Я только вот что в газетах писалось, видел. Как-то у меня просто нет информации о нём, я ничего не знаю. Я знаю, что это всё гремело, это было важно. Но я всё-таки больше по Рязани сидел. Москвой занимались те, кого уже сейчас нет. Юшенков сам, его помощник был тоже член комиссии, помощник Юшенкова. Я не уверен, что он жив, он уже был пожилой, 25 лет прошло. Не знаю, как на него выйти, если он жив. Ну было лет 70 тогда.

Интервьюер: Извините, это кто?

Лев: Помощник Хамид Дальмаев. Дальмаев. Помощник Юшенкова.

Интервьюер: Ну вы думаете, что он не в Москве?

Лев: 25 лет прошло. После смерти Юшенкова я его ни разу не видел. Где его искать — не представляю. Это может быть... С Валентином Гефтером вам было бы интересно поговорить. Он вот суд над Деккушевым и Крымшамхаловым, двое террористов, которых поймали, которые действительно скорее всего в чём-то участвовали. Хотя первоначальные признательные показания... ну они у нас ничего не стоят, их выбивают, если нужно, то будут любые показания. Но он признал только, что он перегнал грузовик за деньги, что он из Волгодонска признал. Волгодонск — Деккушев. Он был первым задержан, Адам Деккушев. Так вот судом, когда их двоих судили в Москве, Мосгорсуд...

Интервьюер: Это Деккушев и Крымшамхалов?

Лев: Крымшамхалов и Деккушев, да. Занимался Гефтер. Он общался с адвокатом их. Адвокаты были по назначению у Крымшамхалова, а у Деккушева семья адвоката какого-то наняла по соглашению. То есть его собственный адвокат. Вот. И они... дело было закрыто. Это один из наших вопросов был: почему дело закрыто? Что там секретного? Это вся страна должна знать, это касается вообще ключевых моментов. Всё было засекречено. Но адвокат Деккушева какие-то отдельные сведения сообщал. Гефтер... у него хорошая память, он хорошо помнит. Я могу дать вам его там координаты.

Интервьюер: Хорошо.

Лев: Но он в Москве. Но ездит периодически. Он конечно сейчас вот уже 80 лет ему. Но у него память хорошая.

Интервьюер: Фамилию как?

Лев: Гефтер. Валентин Гефтер. Он вот с этими... если всё, что касается суда над Деккушевым, Крымшамхаловым. Ну и у него могут быть какие-то впечатления свои, мы в Лондон вместе ездили. Вот. У меня своё, так сказать, видение. Ну мы с ним были солидарны, что...

Интервьюер: Это потом я буду вас переспрашивать, я всё запишу.

Лев: Да-да. Хорошо. Просто пометьте или я помечу себе, чтобы не забыть вам дать его координаты.

Интервьюер: Значит мы говорили вот как вы искали свидетеля в Рязани. Вы только вы сейчас сказали, что в основном вы занимались Рязанью, а другие занимались Москвой. Поэтому получается, что вы сами не искали свидетеля, например, на улице Гурьянова или на Каширском?

Лев: Нет, я только разговаривал по телефону. Вот что я реально через меня шло — это я договорился с человеком, который пошёл в комиссию. Три человека отказались идти, какие у меня были телефоны, которые мне Юшенков дал. Больше я понимал, что это бесполезно. Один нашёлся — и то хорошо.

Интервьюер: Это один нашёлся в Рязани?

Лев: Нет, в Москве. В Москве тоже какое-то что-то я делал. Вот например насчёт Гочияева что интересно. Он пишет в своём вот этом рукописном послании в комиссию, адресованном как бы нам, он писал тогда, что «я вот Ачимез Гочияев, родился там-то, учился там-то, потом переехал в Москву, чтобы учиться в техническом училище, колледже. Выучился на такого-то, работал там-то». То есть всё пишет о себе. Мы тогда с Трепашкиным... Трепашкин взял себе одну часть, я другую. Мы стали проверять всё это. То есть если это выдумка, это будет выдумка. Он учился в одной школе, а пишет там в другой там... Мы... послал я запросов 10 наверное не меньше по всем этим позициям. А Трепашкин ещё там вот по налоговым, там где нужно больше сноровки, потому что по налоговой это же тайна, налоговая тайна всё. Ну он как адвокат и старый ФСБшник, он знает, Трепашкин, как там проникнуть, знакомые всякие получить информацию. Вся информация, которая в этом письме содержалась, при всём нашем сомнении, при всём том, что кассета эта оказалась какой-то несуществующей... всё может быть конечно, её никто не смог увидеть, эту беседу с Гочияевым. Но всё, что он пишет, всё подтвердилось. Мы получили письма о том, откуда он и вообще всё... нет ни одной ошибки. Это конечно тоже само по себе ничего не доказывает так строго по-судебному если смотреть, но всё-таки это косвенно... косвенно это важно. Вот например вот я один пример я распечатал. Министерство образования и науки Карачаево-Черкесской Республики. Вот. Ведомость классного журнала. Учился в такой-то школе, всё как он пишет. В таком-то году закончил, всё как он пишет. Мать такая-то, отец такой-то. И дальше они уже от себя добавляют для для большей полноты. Выпускные оценки такие-то: три тройки, четыре четвёрки, одна пятёрка. Поведение за первое полугодие неудовлетворительное. Уже тогда был плохого поведения. Выпущен из школы, протокол такой-то. Дальше нам пишут: «Неудовлетворительная оценка за поведение в первом полугодии десятого класса была выставлена Гочияеву А.Ш. — это его отчество есть, Шабанович — была выставлена неудовлетворительная оценка за поведение в первом полугодии десятого класса была выставлена Гочияеву А.Ш. со слов бывшего классного руководителя этого класса Гречко за распитие спиртных напитков с последующим нарушением общественного порядка во время выезда на экскурсию за пределы города Карачаевска». Вот. Министр образования и науки Карачаево-Черкесской Республики Афанасьева. Вот. Так что то, что там вранья в этой части нет, мы убедились. В принципе это важно, я тоже считаю. Это само по себе, ещё раз скажу, не доказывает, что этим он... из того, что он был пьяным в десятом классе, напился, не следует, что он взрывал дома в Москве.

Интервьюер: Из жителей тех домов в Москве и в Волгодонске остались какие-то свидетели, которые были готовы выступить, поговорить с комиссией?

Лев: Не знаю, как на сегодняшний день дела обстоят, всё-таки прошло 25 лет.

Интервьюер: Ну тогда они нашли свидетелей?

Лев: Дети... не дети, а сёстры Морозовы. Вот. Их адвокат... они наняли Трепашкина как своего представителя, адвоката-представителя, который бы представлял их интересы как потерпевших. У них погибла мать, кажется, если я не путаю. Не могу сказать точно, но они жили в Америке и живут в Америке, две сестры. У них кто-то погиб, по-моему мать погибла в одном из этих домов. Они по-моему Каширского шоссе. Ну одно из двух, или Каширка...

Интервьюер: Это по-моему о котором сняли фильм, да?

Лев: Да, о котором снимал фильм, снимал фильм как его... Некрасов, Андрей Некрасов.

Интервьюер: Ну значит они конечно да, вот они кое-что говорили. Кроме... ну были другие свидетели, которые были готовы что-то сказать на комиссии?

Лев: Нет, других не было в эти дома. Я лично вот кроме попыток пригласить их в комиссию... причём я предлагал: «Если вы не хотите, вы можете прийти побеседовать, может быть сможете что-нибудь нам какие-то свои впечатления от того, что там до того происходило, после того». Мы же позиционировали и не только позиционировали и старались что-то делать, что мы социально готовы поддержать... социально поддержать этих людей. Ну социально деньги конечно мы раздавать не собирались, у нас их и нету. А например та же Каринна, наверное говорила вам Москаленко, она: «Я готова прибыть вашим представителем в суде по по по взысканию за причинённые страдания». Что вот и ведь когда было НТВ вот эта передача, о которой мы говорили, там основное было: «Давайте нам платите нам компенсацию за то, что вы с нами вытворяли». Это кричали все. Ну а потом мы одну старушку всё-таки застали, которая готова была, и то она ничего не подписала в результате. «Да я подумаю, да я вам напишу». Ну и так всё это естественно никто не появился.

Интервьюер: Я помню... ну была... я не помню тоже о каком здании шла речь, но только не рязанском. Были какие-то мальчики или ну молодые ребята, которые видели, как носили в дом ящики. Ну это а, это был это улица Гурьянова. Ну до до первого взрыва. Ну была какая-то там компания.

Лев: Чего-то было, чего-то было. Я не знаю, как к этому подступиться.

Интервьюер: А комиссия не пыталась с ними связаться?

Лев: Нет, честно говоря нет. Хорошо. Так.

Интервьюер: Если мы всё ещё про тему Карачая и Крымшамхалова, стоит упомянуть о том, что они получили ещё 10 лет в тюрьме в 2018-м.

Лев: Это Деккушев и Крымшамхалов?

Интервьюер: Да, тоже вот хороший вопрос. Значит оказывается, что в 2018 году Деккушев и Крымшамхалов, они получили ещё 10 лет в тюрьме.

Лев: Сидя в тюрьме?

Интервьюер: Да.

Лев: Это надо у Гефтера спрашивать. Я я не в курсе. Я просто не знаю.

Интервьюер: Попробуйте связаться с Валентином Михайловичем.

Интервьюер: А их юрист это был Гефтер?

Лев: Он не юрист, он правозащитник. Да, он директор Института прав человека, Human Rights World Institute. Ну он их представлял?

Лев: О нет, он не был их представителем, он просто общается... общался долгое время с их адвокатом даже после того, как они сели. Я... может он и не знает, потому что 10 лет когда им дали эти... Но в принципе они же получили пожизненное, по-моему. Куда ещё 10 лет?

Интервьюер: Они получили 20 лет, а потом ещё прибавили 10 в 2018-м.

Лев: А, ну наверное да, наверное да. Вот я это как-то не помню, потому что... Так, значит... вы извините, можно на минуточку отойду, маленькую паузу.

Интервьюер: Паузу сделаем. Сейчас продолжим.