Интервьюер: Окей, сейчас одну секунду. Мы вас очень просили за то, что вы согласились с нами встретиться. Ну, чтобы начинать, хотелось бы, чтобы вы нам рассказали, как вы... ну, немножко откуда вы и как вы учились, как вы стали юристом и как вообще вы подходили к тому моменту в жизни, когда вы стали участвовать в этой комиссии?

Лев: Я не юрист, я правозащитник. И занимаюсь правозащитной работой с 1991 года. Я был знаком с выдающимся диссидентом советским, отцом Глебом Якуниным, священником Глебом Якуниным. Это был защитник прав верующих еще в советское время, сидел в лагерях как политический заключенный. Я с ним был близко знаком, и он позвал меня работать еще в Верховный Совет, который был до 93-го года, потом Дума у нас появилась. И с 91-го года я безвылазно до 2004-го работал в парламенте. Сначала это называлось Верховный Совет России, потом, когда его расстреляли, этот Верховный Совет, Государственная Дума в четырех... в трех Думах постоянно работал, в четвертой на общественных началах. При этом я много писал на правозащитные темы. Была такая Общественная палата при президенте России, еще при Ельцине, по правам человека. Я был ее ответственным секретарем. Работал со всеми, какие только есть в России, правозащитными организациями: и Московской Хельсинкской группой, и Мемориалом, и "За права человека" движением, и с профильными. Занимался особо свободой совести, свободой вероисповедания, темой наркотиков и прав человека, темой альтернативной гражданской службы. Я, в общем-то, был основным работником по закону об этой службе. И она у нас до сих пор существует, закон прочный, устоял даже во время нынешней войны. И после того, как события 99-го года произошли, вот эти взрывы в Москве двух домов, в Волгодонске, и потом странная история в Рязани, не то с попыткой террористического акта, не то с учениями... Ну, мы об этом поговорим. Я тогда как раз с 2000-го года работал с Сергеем Адамовичем Ковалевым. Это тогда тоже, в общем-то, великий человек. Он был депутатом Государственной Думы от фракции "Союз правых сил". До этого я работал с "Яблоком", а с 2000-го года с ним и "Союзом правых сил", с Немцовым, то есть. С Немцовым я тоже, в общем-то, был в рабочих отношениях. Он был председателем фракции в Думе, тоже убитый.

Интервьюер: Хотел спросить... ну, мы знаем, конечно, что вы, значит, работали с комиссией, которую создал Ковалев. Вообще насколько было распространено в это время такие комиссии? Это... ну, это было в порядке вещей, что создали такую комиссию?

Лев: Нет. Это уникальная по-своему комиссия. Были попытки общественных комиссий по событиям 93-го года, то есть когда была насильственная конституционная реформа Ельциным осуществлена, когда стреляли по Верховному Совету. В основном коммунисты, они, во-первых, создали думскую комиссию во второй Думе Государственной, где было почти большинство коммунистов. И они там, в общем-то, чего-то расследовали. Это был единственный случай, мне известный. Нет, ну какие-то по каким-то локальным событиям где-то на местах там что-то могло быть, какое-то копошение. Но, в общем-то, это была... наша комиссия была уникальна по-своему.

Интервьюер: А как... как произошло, что создали такую комиссию? Какие были шаги до этого?

Лев: Дело в том, что это как раз в 2000-м году была созвана третья Государственная Дума. И там была инициатива сначала Сергея Николаевича Юшенкова, депутата из той же фракции "Союз правых сил", потом он из нее вышел, правда, и создал партию "Либеральная Россия". Он ставил вопрос о создании парламентской комиссии по расследованию событий 1999 года, взрывов в Москве и Волгодонске.

Интервьюер: Значит, конкретно только по этому событию, по этим событиям?

Лев: Да. По этим... это связанные события, понятно, в определенной был... была определенная совокупность, скажем, нельзя оторвать ничего. Рязань — это все связано, естественно. Только по этим событиям. Ну, и то, что с ними связано, то, что к ним привело, в конечном счете, и какие-то немножко шире с точки зрения проблемы самой такого государственного террора или безразличия государства, как минимум, а скорее всего, использования негосударственного террора в интересах государственных... ну, не государственных, а интересах отдельных лиц, стремившихся захватить власть и захвативших ее, в конце концов, как мы видим. И Юшенков ставил на Думе вопрос о создании такой комиссии, парламентской комиссии. Потому что парламентское расследование — это, в общем-то, право парламента вести расследование значимых общественных событий, его представительная функция. И проголосовало 172 депутата за при необходимых 226. То есть проправительственные фракции — тогда еще "Единой России" не было, это был первый путинский срок, тогда он не казался даже таким страшным, и какие-то были положительные моменты, связанные с правами человека, были в начале. Вот что-то начало уменьшаться тюремное население, мы этому очень радовались, потому что у нас было при Ельцине колоссальное количество заключенных, больше миллиона. При первом сроке Путина это уменьшилось в два раза. Поэтому были определенные иллюзии. И в Думе можно было... большинства у оппозиции демократической и левой оппозиции не было большинства, даже в совокупности. Но все-таки было достаточное количество... у правительственных фракций не было конституционного большинства, то есть они не могли решать вопросы, требующие двух третей голосов. Но за комиссию вот эту проголосовало меньше, чем... это не прошло, меньше, чем требуется. Потом через какое-то время тот же вопрос ставил с другой стороны Юшенков Сергей Николаевич, он был как демократ, либерал. А с левой стороны, со стороны государственников, так скажем, патриотов даже, был такой депутат Виктор Алкснис, латыш по происхождению, Алкснис. Он тоже ставил тот же вопрос о создании комиссии. Это уже когда наша была создана, ну буквально сразу же. Может, он хотел, чтобы Дума в противовес нашей, потому что у нас была все-таки... не было коммунистов и патриотов таких в комиссии, определенный спектр политический был участников. Ну, потому что звали тех, с кем привыкли работать. Вот. И тоже было те же 172 голоса проголосовало за комиссию. То есть опять не прошло. Те же 172, вот которые способны были за это проголосовать в третьей Думе. Это был 2001-й конец, начало 2002 года. И тогда Сергей Юшенков и Сергей Ковалев, вот они вместе решили создать такую общественную комиссию, куда вошло четыре депутата. Потому что без наличия депутатских полномочий и возможностей это вообще было бы бесполезно. Это можно было только там в интернете что-то искать. Никто разговаривать не стал бы. Такие попытки были, но они все были полезны, наверное, по-своему, так сказать, снизу. Но это такие были частные инициативы, частные. А здесь было у нас четыре депутата: председатель комиссии Ковалев, заместитель его Юшенков, еще два депутата — это Юрий Щекочихин из "Яблока" и Валерий Пахмелкин из "Союза правых сил" тоже, но тоже он вышел, он был вместе с Юшенковым сопредседатель "Либеральной России". Он и сейчас здравствует, но отошел от оппозиции, занимается такими безобидными вещами. Не думаю, что он на эту тему согласится говорить сейчас. Ну, попытку можно предпринять. Он был, в общем-то, один из тех четырех депутатов, которые с нами работали. Потом там были правозащитники: Лев Пономарев, ныне здравствующий, с ним можно на эту тему поговорить, он в Париже живет сейчас. Валерий Борщев, тоже здравствующий, бывший депутат из "Яблока", я с ним работал четыре года неотрывно. И я вот как правозащитник. Ну и были известные общественные деятели, журналисты, вот несколько таких крупных, известных, занимавшихся расследованиями: Отто Лацис, такой журналист был, еще в советские времена прославившийся, и Геннадий Жаворонков. Ну и еще несколько человек, в том числе один... одного все-таки мне удалось найти, один житель взорванного дома. Я не буду называть его фамилию, потому что я думаю, сейчас он не стал бы... Он был человек достаточно такой спокойный, осторожный, но все-таки рискнул и голосовал вместе на комиссии, так сказать, принимал решения вместе с нами. Это единственный, кто в 2002 году согласился войти в эту комиссию. И то я вот не берусь сейчас его называть по нынешней ситуации политической в России. Он, скорее всего, в России живет, но я просто не знаю, у меня сейчас нет с ним контакта.

Интервьюер: А Политковская имела отношение?

Лев: Нет, Политковская не имела, но... не, ну к самой теме она, конечно, обращалась, но с комиссией она не работала. Просто не было такого. Но у нас вот была группа экспертов, в том числе Каринна Москаленко прежде всего, потом адвокат и бывший сотрудник ФСБ, замечательный человек Михаил Трепашкин. Он, по-моему, в России живет сейчас. Он за это дело пострадал и даже сидел. Ну вот... ну, не за это сидел, сидел за какие-то патроны, подброшенные ему. Он бывший офицер, какие патроны? Офицер ФСБ. За какое-то оружие, которое там неоформлено было, на стене висело. Ну, какая-то чепуха. Что-то ему подбросили там еще. Четыре года сидел. Вот он очень много нам помогал. Валентин Гефтер, такой правозащитник, мы с ним ездили. Вот, ну и вот, собственно, все. И мы работали, занимались этим делом, пока была у нас депутатская крыша. Потому что мы могли посылать запросы, мы могли какую-то публичность обеспечивать. Но самое главное — это, конечно, все-таки закон о статусе депутата давал нам возможности получать хотя бы и формальные, и уклоняющиеся от ответа, но ответы.

Интервьюер: Значит, комиссия имела право вызвать...

Лев: Вызвать — нет, но хотя бы написать. Вот, хотя бы написать, получить ответ, депутатский запрос, парламентский запрос постараться сделать. Но депутатский запрос — это все-таки что-то. Когда Сергея Николаевича Юшенкова убили в апреле 2003 года — это темная история, я не буду вдаваться сейчас в детали, но то, что его очень большая активность в этом направлении... он был, можно сказать, мотором комиссии. Сергей Адамович все-таки был человек уже пожилой и не очень здоровый к тому времени. Сейчас он покойный уже. Вот той энергии, которая была у Юшенкова, нам, конечно, не хватало, когда его не стало. Но мы все-таки... я считаю, что и сейчас, в общем-то, пока мы занимаемся, вот мы с вами беседуем на эту тему — это все продолжение деятельности комиссии. Она в таком спящем, полуспящем режиме находится.

Интервьюер: Когда... ну, значит, вы рассказывали, вот какие... какие были члены на комиссии. Какая вообще была реакция? В общем, мы... вы создали, в конце концов, ну, это был третий раз, пытались...

Лев: Мы создали, да, инициатива общественная уже, не...

Интервьюер: Да, и... и создали комиссию. Какая была реакция вообще от других, от... из Думы, от правительства? Какая была реакция?

Лев: Негативная. Совершенно однозначно. Ну, журналисты, конечно, тогда... сейчас об этом и писать бы не стали. Если такое бы произошло, но оно бы не произошло, потому что в Думе я не могу назвать ни одного человека, в Думе ни одного, который бы согласился даже хотя бы не создать, а войти в эту комиссию.

Интервьюер: А народ интересовался?

Лев: В 2002 году народ уже был немножечко напуган. Не так, как сейчас, когда все как овцы там идут, мобилизуются и все зацементировано, заасфальтировано, и ничего пробиться... ну, конечно, пробьется рано или поздно. Вот, но уже в 2002 году была ситуация, направленная вот на сегодняшний день, вектор. Это уже чувствовалось. Реакция людей, не связанных с этим, мы ее вообще как бы не ощущали. Ну, журналисты могли писать. О нас постоянно писали, и информационная у нас была, в общем-то, поддержка большая со стороны печатных изданий, со стороны радио, начиная со "Свободы" там, "Эхо Москвы", все постоянно мы с ними работали, говорили. Интернет-издания тогда уже были... появились многие.

Интервьюер: Вы только что сказали, что вот... вот эти события, которые были вот вокруг создания комиссии и так далее, это было... ну, вы чувствуете прямую цепочку оттуда вот до настоящей...

Лев: Да.

Интервьюер: Немножко расскажите, вот почему, как вы считаете?

Лев: Тут вот что важно. Я сразу скажу, а потом еще вернемся к разговору о том, что формально... какой был круг деятельности комиссии, чем она занималась. А здесь я бы сразу, не откладывая, сказал, что есть как бы две таких основных версии. Есть много промежуточных, не будем о них говорить сейчас. Версия официальная — что это дела действительно... взрывы домов — это чеченские террористы организовали, и, собственно, вот и все. Их надо, значит, было ловить, надо было их уничтожать, и поэтому началась вторая чеченская война после этих взрывов. Ну, эту связь эту официально не заявляют, но версия официальная: чеченцы взорвали, чеченские террористы взорвали дома. И все. И вот весь сказ. Версия противоположная, которую озвучивали Литвиненко, Александр Литвиненко, бывший офицер ФСБ, сотрудник ФСБ, который эмигрировал в Лондон, и вместе с историком и журналистом, живущим в Америке, Юрием Фельштинским, написал книгу "ФСБ взрывает Россию". Ну, соответственно, там доказывалось как бы, что это была работа спецслужб, что дома взрывали чекисты, КГБшники или ФСБшники, как их сейчас называют. Я могу... как мнение не только мое, но и Ковалева, который сейчас уже не может его озвучить, но он его озвучивал. Наше мнение, что, к сожалению, может быть, или не знаю, к счастью... да нет, скорее к сожалению. К сожалению, в книге Литвиненко и Фельштинского доказательств вот таких, которые можно считать доказательствами, можно было бы считать в суде доказательствами... Вот представьте себе суд, и то, что излагается в книге, может ли оно служить доказательством того, что ФСБ взрывало дома? Мы считаем — здесь я говорю за себя и за Ковалева, ну и, в общем-то, почти за всю комиссию, с кем я общался — что нет. Но версия официальная не выдерживает тоже никакой критики. И здесь, мне кажется, основной итог нашей работы, он, в общем-то, не менее... не менее серьезный и не менее, в общем-то, жесткий в отношении власти. Потому что наша работа комиссии показала, что российская власть или правящий режим, можно уже сказать так, делал все возможное для того, чтобы никаких гласных... никакого внимания, никаких гласных разбирательств, никакой правды об этом не было вообще. Казалось бы, ну это просто традиция, что советская, что вообще у нас как бы народ безмолвствует. И любые попытки что-то сказать, где-то проявить инициативу независимости политической... ну вот в 90-е годы это как бы было, а вот пришли 2000-е, и все это надо прекращать. Но это как бы так, но на самом деле больше. Вот глядя из сегодняшнего дня, уже смотрится немножко по-другому все. Потому что тогда мы исходили из того, что... вот когда обсуждали между собой: ну да, им это было выгодно властям, Путину было выгодно для того, чтобы начать войну, прийти к власти. Он же пришел к власти на этом, на этих взрывах. "Мочить в сортире" — вот это было, значит, пущено. Вот. И все-таки... ну, может быть, все может быть, там какие-то косвенные... какие-то там представители ФСБ, бывшие, может быть, которые связаны с преступным миром, в том числе с чеченским, каким-то образом там на кого-то повлияли, а Путин этим воспользовался. Вот такие были представления. Ну как все-таки может быть отдан приказ взрывать жилые дома с людьми для того, чтобы там какие-то политические цели достигнуть? Ну про себя мы думали, что от этой власти все можно ожидать. Все-таки такого как бы... ну, был сталинский террор, там понятно, да, много в России было подавлений там насильственных народных всяких несогласных движений и инициатив. Там кого-то казнили там, декабристов казнили, потом Сталин уничтожил миллионы людей, да, это все было. Но все-таки даже Сталин дома не взрывал в Москве со всеми людьми, которые там живут: дети, старики. Все-таки это как-то еще безобразнее — дома взрывать, в воздух поднимать ночью. Вот. Но сейчас, когда третий год уже идет... три года идет уже практически война в Чечне... и взрывают дома, в общем-то... ну неважно, одна страна, две страны, взрывают дома с людьми, причем с родными людьми. Ну это, собственно, все люди имеют одинаковые права. И даже если бы в Сирии это происходило, это было бы... Но когда вот здесь, в Киеве... а в Киеве там у огромного... у миллионов москвичей, россиян там в Киеве братья, сестры, родные просто. Такие же люди, как в Москве, которые не только все мы люди, но еще как бы родственники в буквальном смысле. Брат против брата вот так вот поставлен. И вот если хватает не только... ну, такой бандитской смелости идти на это, но и попытки это оправдать, сказать, что это нужно, это... мы будем это делать и кончать это не намерены, и будем вообще уничтожим Украину и все такое, все, что сейчас происходит, там когда города стирают захваченные с лица земли, как Мариуполь, например, Буча... И такие же дома, вот как взрывались в Москве, два дома, такие же взрываются сейчас по всей Украине российскими вооруженными силами. То это, в общем-то, начинаешь понимать, что а если можно тысячу домов взорвать в Украине, то два дома взорвать ради своих политических... причем в тех же целях. Тогда двух домов, ну трех домов с учетом Волгодонска реальных взорванных... сколько еще попыток было, мы не знаем. Тогда этого хватило для того, чтобы прийти к власти, чтобы удержать власть. Чтобы удержать власть вот на данном этапе потребовалось уже не трех домов, уже мало. Уже надо вести войны... войну на... во все стороны. Пока Украина, даст бог, этим... хотя бы это не расширится, но все может быть. Они уже заявляют, они уже, что мы хотим и налево, и направо, все тебе, значит, везде поджечь все. Вот. Поэтому сегодня доказательств больше не стало, и комиссия не может сказать наша, что мы доказали, что ФСБ... и не только мы не доказали, но и Литвиненко с Фельштинским тоже не доказали.

Интервьюер: Если можно немножко тогда вернуться тоже к тому времени, когда была создана комиссия. Значит, ну уже по третьей попытке сумели создать эту комиссию. Были депутаты, которые голосовали против создания комиссии?

Лев: Не было. 13 человек, в основном ЛДПР Жириновского. 13 человек. Одно голосование я помню, второе не помню. 13 человек. Правительственные фракции не голосовали.

Интервьюер: А вся остальная как голосовали — за?

Лев: Все остальные за. Пробиться тогда была отдельно партия "Единство", отдельно партия "Отечество", потом из них получилась "Единая Россия". Это была... уже "Единая Россия" в конце 2003 года уже была как партия правящая, так скажем.

Интервьюер: И после создания комиссии вы почувствовали... ну, в общем, была тогда, ну, крупная поддержка комиссии была, получается, в парламенте. А вы почувствовали поддержку тоже от тех людей, от кого-то, которые вот, в принципе, должны были показывать, что против... ну, нам не мешали хотя бы. Вот. Лидеры такие официальные в это не вмешивались, лидеры демократические. Вот, но не мешали и, в общем-то, поддерживали, конечно. Поддерживали... ну как... тема вообще считалась запретной, по-своему. Немножко такой опасной. Уже тогда это считалось темой такой, которую лучше не трогать. Это как в российской истории Борис Годунов, царь, убил или не убил — это историки спорят, ну вот по версии такой традиционной, убил царевича Дмитрия для того, чтобы прийти к власти, взойти на московский престол. Вот было такое у многих отношение, что ну может быть там что-то было действительно очень-очень плохо, но Путин — все-таки мы с ним вот как бы найдем общий язык, он... да, он может быть, если на него плохо повлиять, если на него хорошо повлиять, то это и будет, может быть, еще и лучше. Вот он хотя бы не пьет. Такие вот были в окололиберальной, полулиберальной среде такие были... Тогда он организовывал всякие такие привлекательные мероприятия, которые располагали к нему: Гражданский форум был такой собран, куда позвали всех. Покойная Людмила Михайловна Алексеева, председатель Московской Хельсинкской группы, наш крупнейший правозащитник, сидела в президиуме рядом с Путиным. Там собрались все там, занимающиеся правами человека, и вообще там НКОшники, НКОшники в смысле неправительственные организации, чуть ли не в Кремле, то есть в Кремле, прямо в Кремле, да. И Путин там был такой хороший, гладкий, пушистый. Вот. Но уже тогда было много, конечно, было понятно, и Ковалев ни минуты не питал никаких иллюзий относительно его.

Интервьюер: Ну, значит, получается, что Путин как бы, ну, показывал, что дает на это добро, вот как будто бы помогает.

Лев: Ну да, да. То есть как бы так... ну мы все как бы понимали, что он, ну, ФСБ, он выходец из ФСБ, конечно, у него есть эта профессиональная такая не очень хорошая предыстория, ну или, может быть, хорошая в КГБ СССР. Вот. Но он там был мелкой сошкой, потом он работал с Собчаком, а Собчак был видный демократ, он был его заместителем, преданно как бы потом опекал его семью. Вот, по-моему, до сих пор сидит мать Ксении Собчак, Нарусова, в Совете Федерации, по-моему, сидит, сенатор. Вот, ее никто не трогает, она даже имеет у нас единственное право что-то там немножечко сказать, против чего-то возразить. Вот, но далеко она не заходит. Вот. И уже с 2001 года началось принятие всего того свода законов, которые Путин как легалист — он все-таки юрист, и он выстраивал систему именно законодательную, ну и институциональную систему, которая обеспечивала бы всевластие спецслужб. Превратил Россию — говорят тоталитарное, говорят авторитарное государство — я считаю, что это прежде всего полицейское государство. Именно полицейское государство, где полиция, силовики, все силовые структуры находятся у власти. Прежде всего, конечно, ФСБ, во главе с ФСБ.

Интервьюер: Из тех, которые участвовали в комиссии, вот членов комиссии, первоначально было как бы разногласие между ними или единогласие? Они все вот сомневались... ну, как... я плохо сформулировал вопрос. Ну, комиссию создали для того, чтобы вот рассматривать эти события в Москве. Члены комиссии, они все подозревали, что само государство настроено...

Лев: Ну, думали многие... нет, разногласий не было. Были только разногласия, и то они преодолены были, большинство с нами согласилось. Ну, исходили прежде всего из соображений, что само общественное расследование является определенной ценностью, что именно так воспитывается гражданское общество, что у нас в Конституции по сей день написано, что граждане осуществляют свою власть непосредственно и через своих представителей. Вот непосредственное исполнение... реализация власти народом, гражданами — это есть как бы такие вот формы: общественные организации, разные формы общественной активности, референдумы, например. Ну и вот разного рода общественные расследования, если возникает в них необходимость и люди хотят этим заниматься. И именно с этим, в общем-то, Путин 25 лет борется. Он уничтожает прежде всего свободу слова, свободу выражения мнения, свободу дискуссии, свободу распространения информации. Ну и все остальные свободы следом, так скажем. Вот. И казалось бы, могут ли, так сказать, снять его с президентства писатели, журналисты, даже журналисты, там театральные деятели, кинорежиссеры? Но с ними ведется борьба самым горячим образом, как предатели, это пятая колонна. Потому что и, в общем-то, вот основной урок, сразу я скажу, основной урок нашей комиссии — это то, что мы выявили во всех... во всем ее, так сказать, многообразии вот эту государственную политику подавления общественных свобод. Здесь много этому примеров. Можно, конечно, сразу перейти к разговору о Рязани. Но я бы, наверное, сначала как бы чуть-чуть сказал, чем вообще занималась комиссия.

Интервьюер: Я хотел... да, я хотел вам закончить. Да, значит, вот хотелось бы тоже вот понять, значит, как подошла комиссия к этому вопросу, какая была стратегия? Да, ну вы между собой договаривались как-нибудь, как вы идете по... ну как...

Лев: Мы да, мы периодически собирались, обсуждали как бы наработанное, собирали журналистов. Работа шла, в общем-то, так. Прежде всего мы, понимая, что у нас два года есть депутатских полномочий, мы посылали запросы по всем вопросам, возникающим в связи с этого... с этими домами, во все официальные инстанции. Депутатские запросы писали их в большом количестве. Я сейчас говорю не о содержании, а о форме работы, в каких формах она велась. Потом да, собирались. Самое такое вот известное было собрание, которое получило большую... большой резонанс, когда было открытое для журналистов, для публики, так даже скажем, заинтересованной, открытое заседание комиссии в форме с одновременным телемостом между Москвой и Лондоном, где были занимающиеся тем же Литвиненко, Фельштинский, Березовский. И здесь вот я, наверное, надо было сказать об этом раньше, когда я говорил о создании комиссии. Основная реакция власти, вот такая наиболее заметная и четко артикулированная реакция власти на нашу комиссию была такая: это пиар Березовского. Мы не будем иметь с этой комиссией никакого дела, потому что это куклы, которыми управляет Борис Абрамович Березовский. Ну я не буду рассказывать сейчас о Березовском предысторию...

Интервьюер: А нам как раз будет интересно.

Лев: Ну... нет, рассказывать о Березовском в смысле как всей его предыстории, всей его деятельности — это, конечно, был очень своеобразный политик, человек, бизнесмен, который действительно стал олигархом, вертел в России, по сути, наверное, можно сказать, его руками пришел... был сделан Путин, сделана "Единая Россия". Потом он, значит, как бы бил себя в грудь, каялся. И в 2001 году, в 2000-м он стал депутатом, в 2001-м он бросил свой депутатский билет и значок и вышел из Думы после того, как принят был закон о политических партиях и о Совете Федерации, выборы его прекращены в Совет Федерации. На самом деле Березовский, конечно, да, он всячески одобрял деятельность комиссии. Но, во-первых, мы не получали ни копейки от него. Поэтому никаких указаний от него не получали. И на его пиар никто не работал. Напротив, мы поехали в Лондон — единственное, что было, что где были средства, на его средства мы поехали в Лондон его же опрашивать, беседовать с ним, с Литвиненко, с Фельштинским, всеми, кто вокруг этой темы там был нам интересен. В том числе и с некоторыми другими людьми, я их там при случае разговора, когда будем говорить об этом подробно, назову. Но прежде всего с ними. И наше впечатление общее было — мы ездили втроем: Ковалев, я и Валентин Гефтер, правозащитник, директор Института прав человека. Беседа с Березовским, она, в общем-то, убедила нас в том, что он правды не говорит. Он сразу начал с того, что он вообще не знал о Рязани, что не обратил на это внимание, уж казалось бы... был плохо себя чувствовал, был занят выборами в Думу где-то там в Коми-Пермяцком или Ханты-Мансийском где-то там округе, типа того там где-то в глуши избирался, где мало избирателей, легче пройти. Прошел. Деньги огромные туда ухнул. И уже одно это, то, что он как бы... мне Фельштинский открыл глаза на то, что произошло в Рязани. Это была явная неправда. Потому что ну слишком это уж если миллионы людей знали, а вот Березовский, который там вертел всем Кремлем в то время, там манипулировал, он, дескать, не в курсе. Ну и еще его там убедили какие-то... Ну и потом поэтому все вопросы ему задаваемые, они как бы не имели... теряли смысл. Он занял такую позицию, что дескать я вообще не в теме и начал этим заниматься только вот в 2001 году, уехав из России. А что там было — это для меня темный лес. Но вот я теперь, теперь я понимаю, тогда я не понимал. Не мог человек в его положении не понимать. Если он не понимал, значит он не был политиком. А он был политиком, значит понимал. И отношения у нас были с ним, конечно, такие добрые как бы внешне, но мы получали сигналы, что он недоволен работой комиссии.

Интервьюер: В каком году?

Лев: В 2002-м. Основное 2002 год мы уже весь год комиссия работала очень активно. Вот эта поездка в Лондон — это тоже была большая работа. Потом этот телемост 25 июля 2002 года. Я вам потом дам, у меня есть газетные копии газетных публикаций, там фотографии здесь вот как я сейчас вам покажу. Я вам их не только покажу, я вам их отдам с удовольствием, пригодятся может. Вот. Это телемост. Это вот в Лондоне там сидит три человека. И вот наша комиссия, часть ее. Это одна статья, просто не так скопирована. Вот стоит Ковалев там в такой смешной позе немножко. Рядом с ним Юшенков Сергей. И потом Борщев вот Валерий. И я там дальше. Это я думаю, что нам надо прочитать, а потом...

Лев: Ну да, конечно. Я вам скопировал какие-то основные вещи, которые можно поподробнее там... есть некоторые сюжеты, которые рассказывать очень долго такие, но которые важны во всех деталях тут. Я вот такие подобрал. Ну это я потом уже в конце вам или по ходу разговора вам их передам. Пока что...

Интервьюер: Значит, расскажите немножко, как вы решили, с кем нужно... ну, с кем нужно разговаривать по этим взрывам? Как вы подбирали свидетелей?

Лев: Ну вот я приведу такой пример. Когда несостоявшийся теракт или учения в Рязани произошли, тогда еще было НТВ телевидение наше независимым как бы, старое НТВ, Кох там... И там была программа Николая Николаева, замечательный журналист, ток-шоу такое политическое, не помню, как оно называлось. Ну ток-шоу. Сидят люди там, значит, спорят о чем-нибудь очень взволнованно. И через дней пять-шесть, меньше недели, по-моему, прошло после 22 сентября, после того, как в Рязани это случилось, Николаев собрал публику, пригласил ФСБ. Пришел генерал Зданович, такой был тогда Александр Зданович, председатель... руководитель Центра общественных связей. Ну пиар, так скажем, СМИ, пиар ФСБ. Пришли другие там какие-то представители ФСБ, Генпрокуратуры. И пришла толпа жителей этого дома. Всех даже чуть ли не всех пустили, потому что человек 20, которые орали там, требовали справедливости, наказать тех, кто это организовал. Что там какой-то военный житель дома бил себя в грудь: я офицер, я знаю, что такое учения, учения не на живых людях быть не могут. Вот. И все это пошло в эфир. Ну немножко подрезали, пошло в эфир. Когда это был 99-й год, ну в сентябре, неделей позже после этих событий. Никто ничего не боялся. Этого Здановича там запихали, затолкали, он не знал, что сказать. Что там очень жалко выглядел. Мы поехали в Рязань с Ковалевым в 2002 году в конце года, чуть ли не прямо вот под Новый год, 28 декабря, 29-го мы там были, 28-го, 29-го декабря 2002 года. Один человек только с нами из этого дома согласился разговаривать — старушка одна. Двери не открыл никто. Мы знали, что они там. Одного встретили жильца, которого я видел по телевизору, не знаю его фамилию, который тоже там кричал. Он стал кричать на нас, что вы только свои интересы на нас денежки зарабатываете, мы тут говорим, а хуже только нам от этого, никто с вами разговаривать не будет, идите вы отсюда вообще. И вот разница. За... прошло три года всего.

Интервьюер: Значит, в итоге вы нашли только одного человека из рязанского дома, да?

Лев: Одного человека, и то она говорила робко, старушка одна, которая, в общем-то, и говорила только о том... но она кое-что нам сказала там насчет ее впечатления. Это многие говорили в студии у Николаева, но она это все-таки так неуверенно повторила.

Интервьюер: А что она рассказывала?

Лев: Что рассыпали же, когда несли мешки, прямо по земле. Мы видели это, это совсем не похоже... кстати, о сахаре. Вот. Вот это вот как раз самое, в общем-то, страшное последствие.

Интервьюер: А вы нашли свидетелей из других домов, которые, ну, не все погибли, вот в других домах, где были взрывы?

Лев: Ну где были взрывы, с нами согласился работать войти в комиссию один человек. Юшенков мне передал несколько писем, которые к нему пришли, когда он еще до комиссии, но он выступил на Думе, об этом писали журналисты, что вот Юшенков требует создать комиссию парламентскую. Ему написало несколько жителей даже письма, требовали справедливости. Но вот когда этому человеку, жителю одного из московских домов, я позвонил, когда комиссия была, он сказал, что он разговаривать не будет. На самом деле и по Москве, и в Волгодонске, и по Рязани огромный блок вопросов, ряды вопросов, на которые мы хотели получить ответ, и на которые ответ они нам не дали. Причем безотказно они только отказывали.

Интервьюер: А почему?

Лев: Ну вот именно потому, что была установка сверху с комиссией не работать. Был такой эпизод, я сразу расскажу, а потом, может быть, мы поговорим уже более системно о Рязани. Конечно, надо начинать с Рязани, потому что если описывать все, что касается домов... ну это вы знаете, что там произошло, я не буду повторять.

Интервьюер: Хорошо. Я хотел сказать тоже, если вы хотите отдохнуть, вы только тоже скажите.

Лев: Ну да, да.

Интервьюер: Я буду задавать вопросы, но как только если вы считаете, что хотите что-то попить или вот какую-нибудь паузу какую-нибудь, то вы скажете.

Лев: А тогда можно сейчас паузу, я достану все по Рязани, чтобы было передо мной. Потому что я все-таки буду подглядывать, это, наверное, не очень хорошо. Пауза. Да. Экшн. Маленькая пауза.